Неточные совпадения
А где, бишь, мой рассказ несвязный?
В Одессе пыльной, я сказал.
Я б мог сказать: в Одессе грязной —
И тут бы, право, не солгал.
В году недель пять-шесть Одесса,
По воле бурного Зевеса,
Потоплена, запружена,
В густой грязи погружена.
Все домы на аршин загрязнут,
Лишь на ходулях пешеход
По улице дерзает вброд;
Кареты, люди тонут, вязнут,
И в дрожках вол, рога склоня,
Сменяет хилого коня.
У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной
улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков.
Дни мчались: в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окна, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На
улицах разрытый снег.
Куда
по нем свой быстрый бег...
Я жил тогда в Одессе пыльной…
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильный
Свои подъемлет паруса;
Там всё Европой дышит, веет,
Всё блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык Италии златой
Звучит
по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжелый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.
Трещит
по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
Сам же он во всю жизнь свою не ходил
по другой
улице, кроме той, которая вела к месту его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого из встречных, был ли он генерал или князь; в глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре.
И вот лавчонка твоя запустела, и ты пошел попивать да валяться
по улицам, приговаривая: «Нет, плохо на свете!
Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день
по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты.
Таким образом одевшись, покатился он в собственном экипаже
по бесконечно широким
улицам, озаренным тощим освещением из кое-где мелькавших окон.
Впрочем, если слово из
улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Сияние месяца там и там: будто белые полотняные платки развешались
по стенам,
по мостовой,
по улицам; косяками пересекают их черные, как уголь, тени; подобно сверкающему металлу блистают вкось озаренные деревянные крыши, и нигде ни души — все спит.
Вся деревня была вразброску: постройки, перестройки, кучи извести, кирпичу и бревен
по всем
улицам.
Знаю, знаю тебя, голубчик; если хочешь, всю историю твою расскажу: учился ты у немца, который кормил вас всех вместе, бил ремнем
по спине за неаккуратность и не выпускал на
улицу повесничать, и был ты чудо, а не сапожник, и не нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом.
За огородами следовали крестьянские избы, которые хотя были выстроены врассыпную и не заключены в правильные
улицы, но,
по замечанию, сделанному Чичиковым, показывали довольство обитателей, ибо были поддерживаемы как следует: изветшавший тес на крышах везде был заменен новым; ворота нигде не покосились, а в обращенных к нему крестьянских крытых сараях заметил он где стоявшую запасную почти новую телегу, а где и две.
Порою звучный топот коня раздавался
по улице, сопровождаемый скрыпом нагайской арбы и заунывным татарским припевом.
Убийца заперся в пустой хате, на конце станицы: мы шли туда. Множество женщин бежало с плачем в ту же сторону;
по временам опоздавший казак выскакивал на
улицу, второпях пристегивая кинжал, и бегом опережал нас. Суматоха была страшная.
Крик, шум, выстрелы; только Казбич уж был верхом и вертелся среди толпы
по улице, как бес, отмахиваясь шашкой.
Вулич шел один
по темной
улице; на него наскочил пьяный казак, изрубивший свинью, и, может быть, прошел бы мимо, не заметив его, если б Вулич, вдруг остановясь, не сказал: «Кого ты, братец, ищешь?» — «Тебя!» — отвечал казак, ударив его шашкой, и разрубил его от плеча почти до сердца…
Дойдя до поворота, он перешел на противоположную сторону
улицы, обернулся и увидел, что Соня уже идет вслед за ним,
по той же дороге, и ничего не замечая. Дойдя до поворота, как раз и она повернула в эту же
улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на ту сторону,
по которой шла Соня, догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
Никого на лестнице! Под воротами тоже. Быстро прошел он подворотню и повернул налево
по улице.
«Соне помадки ведь тоже нужно, — продолжал он, шагая
по улице, и язвительно усмехнулся, — денег стоит сия чистота…
Конечно, десятки раз случалось ему возвращаться домой, не помня
улиц,
по которым он шел.
Девушка, кажется, очень мало уж понимала; одну ногу заложила за другую, причем выставила ее гораздо больше, чем следовало, и,
по всем признакам, очень плохо сознавала, что она на
улице.
— Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, — заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, — он куда-то
по делу спешил; пусть пройдется, воздухом хоть подышит… ужас у него душно… а где тут воздухом-то дышать? Здесь и на
улицах, как в комнатах без форточек. Господи, что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то! Ведь это фортепиано пронесли, право… как толкаются… Этой девицы я тоже очень боюсь…
— Потому
по улицам запрещено-с. Не извольте безобразничать.
И она, сама чуть не плача (что не мешало ее непрерывной и неумолчной скороговорке), показывала ему на хнычущих детей. Раскольников попробовал было убедить ее воротиться и даже сказал, думая подействовать на самолюбие, что ей неприлично ходить
по улицам, как шарманщики ходят, потому что она готовит себя в директрисы благородного пансиона девиц…
Порфирий вышел, как-то согнувшись и как бы избегая глядеть на Раскольникова. Раскольников подошел к окну и с раздражительным нетерпением выжидал время, когда,
по расчету, тот выйдет на
улицу и отойдет подальше. Затем поспешно вышел и сам из комнаты.
— Отца. Я
по улице шла, там подле, на углу, в десятом часу, а он будто впереди идет. И точно как будто он. Я хотела уж зайти к Катерине Ивановне…
По крайней мере при официальном свидетеле…» Он чуть не усмехнулся этой новой мысли и поворотил в — скую
улицу.
«Пусть, говорит, видят, как благородные дети чиновного отца
по улицам нищими ходят!» Детей всех бьет, те плачут.
Слушайте, вот что я сделаю: теперь у него Настасья посидит, а я вас обеих отведу к вам, потому что вам одним нельзя
по улицам; у нас в Петербурге на этот счет…
Впрочем, на этот раз страх встречи с своею кредиторшей даже его самого поразил
по выходе на
улицу.
Близость Сенной, обилие известных заведений и,
по преимуществу, цеховое и ремесленное население, скученное в этих серединных петербургских
улицах и переулках, пестрили иногда общую панораму такими субъектами, что странно было бы и удивляться при встрече с иною фигурой.
Тяжелое чувство сдавило его сердце; он остановился посредине
улицы и стал осматриваться:
по какой дороге он идет и куда он зашел?
По платью и
по виду они очень могли принять его за нищего, за настоящего собирателя грошей
по улице, а подаче целого двугривенного, он, наверно, обязан был удару кнута, который их разжалобил.
А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время
по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во все горло, указывая на него рукой, — молодой человек вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.
Раскольников вышел в решительном смущении. Смущение это все более и более увеличивалось. Сходя
по лестнице, он несколько раз даже останавливался, как будто чем-то внезапно пораженный. И, наконец, уже на
улице, он воскликнул...
Вот они снуют все
по улице взад и вперед, и ведь всякий-то из них подлец и разбойник уже
по натуре своей; хуже того — идиот!
Раскольников бросился вслед за мещанином и тотчас же увидел его идущего
по другой стороне
улицы, прежним ровным и неспешным шагом, уткнув глаза в землю и как бы что-то обдумывая. Он скоро догнал его, но некоторое время шел сзади; наконец поравнялся с ним и заглянул ему сбоку в лицо. Тот тотчас же заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза, и так шли они с минуту, один подле другого и не говоря ни слова.
Раскольников вышел. Он еще мог расслышать, как
по выходе его начался вдруг оживленный разговор, в котором слышнее всех отдавался вопросительный голос Никодима Фомича… На
улице он совсем очнулся.
Нельзя же было
по улице нести топор в руках.
Люди толпой шли
по улицам; ремесленники и занятые люди расходились
по домам, другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею водой.
Он шел
по тротуару как пьяный, не замечая прохожих и сталкиваясь с ними, и опомнился уже в следующей
улице.
Тужите, знай, со стороны нет мочи,
Сюда ваш батюшка зашел, я обмерла;
Вертелась перед ним, не помню что врала;
Ну что же стали вы? поклон, сударь, отвесьте.
Подите, сердце не на месте;
Смотрите на часы, взгляните-ка в окно:
Валит народ
по улицам давно;
А в доме стук, ходьба, метут и убирают.
Полюбовавшись, Бульба пробирался далее
по тесной
улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.
По улице шел другой жид, остановился, вступил тоже в разговор, и когда Бульба выкарабкался наконец из-под кирпича, он увидел трех жидов, говоривших с большим жаром.
Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно
по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на
улице, покамест быстрые ноги не спасли его.
И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших
по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел.
Голодная бурса рыскала
по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными.